Народная история Сортавалы в рассказах местных жителей

Автор: Эста Геннадьевна Матвеева

Опубликовано: Фольклор и антропология города т. IV. № 1– 2. 2021

Война поделила историю Сортавалы на две части: финскую и советскую. С уходом в 1940-е годы финского населения прерывается та часть памяти, которая связывала место с его жителями все предыдущие годы. Новоприбывшие получают в наследство землю с историей, которую могут «читать» лишь по сохранившимся артефактам, переданному материальному наследию, для которого даже не всегда имелось название. Лишь спустя половину века эти люди получают возможность углубить свои знания и обогатить «финскую память» о месте благодаря прежним хозяевам и их потомкам, пожелавшим вернуться к покинутым наспех домам; вместе с тем приходит понимание и осознание европейского прошлого города. Параллельно этим процессам с 1940-х годов идет формирование собственной советской истории места — биографической памяти, сохранившейся в личных и семейных историях первопоселенцев. Она также подключается к созданию образов города, сохранившихся сегодня в нарративах старшего поколения. В работе описываются ключевые мотивы исторической памяти Сортавалы, зафиксированные во время недельной экспедиции в город в октябре 2020 года в рамках проекта «Народная история России: перекрестки локальных цивилизаций».

Исследование выполнено в рамках проекта «Народная история России: перекрестки локальных цивилизаций», поддержанного Фондом президентских грантов (№20-1-036197)

В данной работе нами принято сложное решение склонять название города по падежам, однако в интервью мы ставили «Сортавала» в той форме, в которой это слово произносят наши собеседники (более подробно об этой дискуссии см. в разделе «Финское наследие»). (Прим. автора).

Сортавала — один из немногих городов, за короткий промежуток времени несколько раз переживших полное обнуление и перезаселение территории. В отличие от других территорий с похожей историей (Львов, или Лемберг — со второй половины XVIII века до начала XIX века столица австрийской провинции, в результате Второй мировой войны из города была выселена большая часть польского населения; Калининград, или Кёнигсберг — до присоединения к СССР часть Восточной Пруссии, после Второй мировой войны в городе осталась лишь незначительная часть бывшего немецкого населения) после включения Сортавалы в состав СССР в городе практически не осталось финнов, которые бы продолжили сохранять свои культурные традиции и поддерживать историческую память («Сортавала, Выборг и другие населенные пункты, принадлежавшие Финляндии и отошедшие к СССР, уникальны тем, что бывшее население покинуло их в одночасье. С уходом прежних жителей прервалась память, связывающая место с его обитателем» [Изотов 2008-2: 58]). С 1940-х годов начинается планомерное заселение территории. Люди в несколько этапов направляются государством из других регионов СССР на восстановление города и заводов, на работу по распределению после учебы, отправляются по принуждению или едут по собственной инициативе «за лучшей жизнью» как в более процветающую область («Переселение колхозников и колхозов намечали произвести из ряда областей и республик Советского Союза: Белорусской ССР, Чувашской, Мордовской и Татарской АССР, Рязанской, Калининской, Смоленской, Орловской, Кировской и Вологодской областей» [Веригин 2017]). Пограничная особенность территории сделала из Сортавалы полиэтничный город. По данным переписи, в конце XIX века в Сортавале проживали преимущественно финны, карелы, шведы и шведоязычные финны и русские [Пашков 2017]. В 1940-е годы значительную часть переселенцев составили белорусы из Белорусской ССР (более 30 тыс. чел.) [Веригин 2017]. Сейчас вместе с русским и украинским населением они представляют преобладающую часть жителей города. Также в Сортавале продолжает проживать небольшой процент карелов, приехавших сюда после войны, а также финнов, так и не покинувших территорию после войны, либо вернувшихся на родные земли с открытием границ в 1990-е годы.

Во многом особенная и чрезвычайно яркая история города Сортавала давно привлекает к этому региону исследователей, в том числе антропологов, фольклористов и всех, кто работает с устной и письменной памятью. Эти исследования включают в себя как узкоспециальные работы, посвященные исключительно Сортавальскому району, так и работы, посвященные общекарельской специфике региона. В первой группе можно выделить несколько наиболее популярных среди исследователей тем. Первая из них затрагивает особенности заселения и освоения бывших финских территорий, процессы адаптации к новым незнакомым жизненным условиям (тема чрезвычайно востребованная у исследователей всего Карельского перешейка, в особенности историков) [Мельникова и др. 2005, Изотов 2008-2, Большакова 2009, Мельникова 2009, Веригин 2017]. Вторая тема, наиболее широко представленная и изученная, сфокусирована на влиянии финнов и финского наследия на развитие советской Сортавалы, а также на постепенном осмыслении новыми жителями города полученного материального и нематериального наследия [Изотов 2005, Мельникова 2009, Мельникова 2015, Шикалов 2017, Мельникова 2017, Мельникова 2019]. Третья тема отчасти затрагивает первые две, однако акцент падает на формирование локальной идентичности и нередко борьбу за нее в сложившихся специфических условиях (переселение, пограничье, финское наследие) [Дубровская 2008, Изотов 2008-2, Мельникова 2009, Мельникова 2014, Мельникова 2015, Итконен, Шикалов 2017, Мельникова 2017]. Четвертая тема переключает внимание с местных жителей на пространство — его уникальность и особенности освоения каждым поколением сортавальцев [Изотов 2008-1, Илюха 2020].

Исследовательский интерес нашей группы был сконцентрирован на четырех блоках, так или иначе затрагивающих вышеперечисленные темы: город, горожане, ключевые исторические события и точки на карте, связывающие устные нарративы с городскими пространствами и объектами. Особенности переселения, которые вынуждали людей покидать родные земли и начинать новую жизнь на чужой земле, отсутствие корней и размытость памяти поколений о месте тем не менее не помешали за более чем полвека адаптации сформировать свое понимание себя в городе и сам образ города. В этой работе мы хотели бы рассказать об этих смыслах — ключевых мотивах локальной исторической памяти, вокруг которых формировались нарративы наших рассказчиков.

Описание экспедиции и полевых материалов

Материалы, задействованные в работе, были записаны во время недельной экспедиции в Сортавалу в октябре 2020 года¹. Экспедиция состоялась в рамках проекта «Народная история России: перекрестки локальных цивилизаций», в основу которого положена идея вынесения локального знания пограничных территорий в поле публичной истории. Этим был обоснован выбор города, расположенного на границе России и Финляндии, соединившего в себе черты двух культур, на протяжении многих десятилетий формирующих локальную идентичность и народную память о месте. За время экспедиции было проведено двадцать одно полуструктурированное интервью. Возраст собеседников колебался от 17 до 80 лет, среди охваченных социальных и профессиональных групп были: деятели культуры, работники в сфере образования, служитель церкви, преподаватель карельского языка, журналист, фотограф, политик и активист, работник библиотеки, краевед и частный гид, предприниматель, маркетолог, ветеринарный врач, режиссер театра, бывший деятель в сфере международных отношений, бывшая спортсменка и школьник. Среди собеседников были те, кто детьми участвовал в переселении 1940-1950-х годов из соседних районов, Белоруссии, Вологодской, Калужской, Псковской и других областей или застал в живых родственников, которые рассказывали им о первых годах освоения новых территорий. Мы разговаривали с потомками финнов, во время войны бежавших в Советский Союз из-под знамен Гитлера, а также потомками финнов, выселенных с территорий бывшей Финляндской Республики. Кроме того, нам удалось побеседовать с представителем карельского этноса, родом из Прионежского района, а также с несколькими приезжими из Петрозаводска и Санкт-Петербурга.

¹ Участники экспедиции: Михаил Олегович Гардер, Эста Геннадьевна Матвеева.

 Илл. 1. Интервью с Лейлой Тенгизовной Берая в кафе «Карельский дворик» на ул. Комсомольской. Создание ментальной карты города. Собиратель Михаил Гардер. На фото также присутствует Вера Валерьевна Перминова. Фото: Эста Матвеева

Пограничность

В отличие от ряда других пограничных городов, находящихся в непосредственной близости с населенными пунктами стран ЕС, от Сортавалы до поселка Вяртсиля, расположенного непосредственно на границе с Европой, — около 70 км. Разумеется, для некоторых это расстояние делает существование жизни по другую сторону границы далеким, несущественным, а иногда даже нереальным («[А что, что это значило? Финны — это что?] Это какой-то другой мир был, запредельный вообще»²). В литературе встречается выражение «мифологизация границы» [Изотов 2008-1: 172], свидетельствующее о характерной для этого периода парадигме невнимания и нередко сознательного замалчивания факта существования финского соседства и событий, связанных с ними («А эта тема вообще не затрагивалась»³).

² Бережная Маргарита Леонидовна, 1974.
³ Бережная Маргарита Леонидовна, 1974.

Безусловно, такому отношению к загранице и иностранцам способствовало, во-первых, то, что после советско-финской войны в городе практически не осталось коренных финских жителей, во-вторых, то, что в послевоенный период Сортавальский район становится закрытой пограничной зоной, то есть все существующие до того момента контакты сводятся на нет:

Если в 1940-1950-е годы местная сортавальская газета вовсе не обнаруживала того, что она издается на приграничной территории, то в период с конца 1950-х и до середины 1980-х годов «Красное знамя» в той или иной степени отражает факт существования государственной границы и ее влияния на местную жизнь [Изотов 2008-2: 54].

Для этого периода характерным становится не столько дискурс «пограничности», сколько «закрытость», замкнутость между двух границ: европейской и российской и, в связи с этим, особый режим повышенного контроля. Воспоминания о повседневности этого периода фиксируют контакты не с иностранцами, а с военными, в большом количестве проживающими на территории и интегрированными в социум на правах «элиты».

У нас ходили пограничники по городу, был стройбат и были пограничники. Это я помню с детства: пограничники все были высокие и красивые, а стройбат были все нерусские. Они строили дома. Ну, или школы, все строили, то есть стройбат строил это все. А пограничники — это была элита, элита вообще просто. (– Тимощенко Лариса Анатольевна, 1968.)

Потом в третьей школе, там в основном учились дети военнослужащих, там половина было, тоже так развлекались. У меня подруга была, и у нее папа такой майор Горетиков был. И говорит: ну что, говорит, девчонки, кого на танцы-то возьмете из пограничников? И мы с Лариской садились и выписывали увольнения пограничникам, с кем мы пойдем на танцы. [Смеется.] Тоже так интересно было. (– Лущик Татьяна Анатольевна, 1961.)

Во-первых, у нас было только по разрешениям, по пропускам. У нас же был поезд на Ленинград, в 00:55 он уходил. Мы приезжали домой, у нас была цепь из пограничников на вокзале, и по пропускам нас пропускали. То есть должен быть обязательно пропуск, а местным обязательно — паспорта подавали мы. Мы проходили очень долгое время через такой пропускной пункт. Там была серьезная проверка — у нас был закрытый город. (– Тимощенко Лариса Анатольевна, 1968.) 

Тем не менее, закрытость и тотальный контроль со стороны спецслужб ассоциировались скорее с безопасностью, сплоченностью и порядком, чем с нежеланными навязанными результатами пограничного режима (хотя не исключено, что такие настроения также имели место, но не были озвучены в собранных интервью).

Но мы знали, что мы закрытый город, мы это знали, мы это знали всегда. Очень хорошо было, когда было закрыто [смеется]. Все было закрыто, и никого нет. Мне почему-то кажется, мы не боялись ходить по городу вообще. Если вдруг вот получалось так, что надо было пройти по городу одной, это было не страшно, вообще никак. У нас, наверное, была какая-то преступность, но она была сведена до бытовых вещей. (– Тимощенко Лариса Анатольевна, 1968.)

Я застал, ты понимаешь, как-то было все это более интеллигентно, интеллигентно. Вот именно из-за закрытости этого города как-то, понимаешь, какое-то такое братство было, знаешь, что город-то маленький, но, уж не знаю, все со всеми здоровались, как-то было. (Ладысев Артур Валерьевич, 1960.)

Разумеется, отсутствие прямого контакта с жителями по другую сторону европейской части границы не лишало город признаков, характерных для большинства приграничных территорий. К примеру, неудивительно, что советская идеология, навязывавшая определенное отношение к иностранным агентам и товарам, процветала в городе, улицы которого были украшены плакатами «Не болтай», а дети пели песни про разоблаченных иностранных шпионов (например, песню «Коричневая пуговка» на слова Евгения Долматовского, опубликованную в 1939 году):

Вы не слышали такую песню «Коричневая пуговка» (советская песня на слова Евгения Долматовского о разоблачении пионерами иностранного шпиона — Э. М.)? Вот эта песня — я ее знаю с пяти лет. И я ее пела [смеется]. Ну, у нас было так — у нас была пограничная зона, мы все это знали. (–Тимощенко Лариса Анатольевна, 1968.)

Прим. редактора сайта: познакомиться со словами и прослушать песенку можно здесь.

Однако в полной мере ощутить и распробовать блага пограничья удалось только ближе к 1990-м, когда граница открывается для иностранных туристов и всех россиян, но со значительным ослаблением визового режима для жителей приграничной зоны.

Первая делегация финнов приехала к нам 28 февраля [19]89 года. И вот с [19]89 года начинается история наших вот межгосударственных отношений — сначала на общественных, уровне общественной организации, а потом перешло вплоть до уровня государственной организации, потому что пошло какое-то финансирование оттуда, из Финляндии, на наши тут проблемные места. (– Гюттуев Иван Михайлович, 1938.)

Для местных жителей трансграничное взаимодействие становится ресурсом материального благополучия, причем как для старшего, так и для младшего поколения, умело встроившегося в экономическую парадигму взаимодействия, нашедшего в иностранцах успешный источник неофициального обогащения. На автостанции дети часто просили мелочь у финнов:

Я помню, когда финны приезжали, мелочь у них просили. Просто подходишь к финнам и говоришь: «Дайте мелочи». Давали финны мелочь. Дети, у них нет своих карманных денег, у финнов стреляли. [Тратили] на сладости, на покурить, на выпить. Прямо в центре города. Я помню, мы делали так там, где автовокзал, в том районе. (– Чалых Василий Сергеевич, 1993.)

Но потом-то вот я уже попала, там 90-е годы, конец [19]80-х — делегация школьников, обмен школьников, в Финляндию съездить. И, конечно же, там, когда приезжали — о, с другой, с другой планеты приезжали. Диктофон! Там кассета с диктофоном! Ну, у нас у всех были магнитофоны, мы жили нормально. У меня был магнитофон «Русь». Но прям там, конечно, такие какие-нибудь — линейка переливающаяся, там еще что-то. Ну, дети, господи. (– Бережная Маргарита Леонидовна, 1974.)

Для взрослых этим ресурсом становится торговля (в том числе нелегальные способы закупки и сбыта), причем, как новыми товарами, так и привычной, но более качественной продукцией («качество продуктов, оно значительно отличается, а до границы тебе доехать всего 60 километров» (–Бюлер Валерия Евгеньевна, 1988).

Все дешевое. Сейчас — классика — сыр, кофе финский. Туалетную бумагу многие везут. Я помню, когда отец еще жив был, привез блестящую бумагу такую клейкую. Для поделок такую. Просто врезалось в память. Отец с финнами взаимодействовал, подрабатывал таксистом. (– Чалых Василий Сергеевич, 1993.)

Вот, как раз, типа «Светланы» [магазин «Светлана» на Кирова, 18], туда иногда привозят местные барыги. А у нас, если говорить, тут барыги часто ездят. Они ездят на своих машинах, в бардачки прячут, под зеркала. Наверху там какие-то секретные карманы. Все вот это финское вывозили раньше и перепродавали здесь. (– Чалых Василий Сергеевич, 1993.)

С одной стороны, они сюда в местные магазины сдавали, а с другой стороны они вывозили сигареты и алкоголь и где-то приезжали в точки в Финляндии. Где они знали места и продавали это. То есть это надо было знать какие-то места. У нас ино¬гда просто возили блок сигарет, например. Он стоит 400 рублей. Покупаешь блок и вывозишь. Ну, потому что ограничение было, и на всех раскидывали, кто везет. (– Чалых Василий Сергеевич, 1993.)

Помимо торгового сотрудничества, важной становится открывшаяся возможность обмена прошлым между двумя сторонами, в разное время владевшими одной территорией. У финской стороны она реализовалась во всплеске «ностальгического туризма» и возвращения в некогда наспех покинутые дома, к могилам родственников, в некоторых случаях даже к спрятанному перед эвакуацией имуществу (истории про финские клады [см. также: Мельникова 2009: 9]), а у бывших советских граждан — в стремлении углубить свои знания по истории своего дома.

...большой интерес у финнов возникал к нам, потому что это территории финнов, бывшие. Пожилое поколение еще живо было тогда, в [19]80-е, в [19]90-е годы, в [19]90-е годы они доживали еще. <...> у них большой интерес приехать, посмотреть, побывать на своих местах, там, на своих фундаментах, поплакать, рюмочку выпить. Много, очень много приезжали. (– Гюттуев Иван Михайлович, 1938.) 

Когда границы открылись, лет 7, может быть 10, было паломничество глубоко пожилых людей, которые приезжали, они просто приходили на пристань и просили на катере их отвезти. Они же такие хуторские люди, и у них по всем нашим островам полно их фундаментов. Для меня они были чужие люди, и у меня они никаких чувств не вызывали, честно. Сейчас я к ним совсем по-другому отношусь, а тогда, знаете как «понаехали», ну, типа. Просто у папы был катер, и он их повез, и вот когда я увидела в первый раз, как он встает на колени перед этим фундаментом и плачет, я тогда стала понимать, что это была его родина. Тут его предки жили. И он маленьким здесь жил. (– Евсеева Маргарита Ильинична, 1960.)

Финны приезжали активно вот в 1990-е годы на свои хутора. Приезжали на хутора, кто-то увозил землю с собой, кто-то какие-то там растения выкапывал, забирал на память, там, какие-нибудь кустарники, елочки. (–Ткачёва Елизавета Владимировна, 1973.)

История знает и такие случаи, когда с открытием границ финны возвращались на родные земли насовсем:

...этот человек все равно вернулся на эту территорию и привез свою жену, и с начала 1990-х годов до дней своей смерти — вот он умер, может быть, лет пять назад, где-то так вот, он постоянно приезжал из Финляндии, жил в большей степени здесь, вот на том месте, где он родился, жил на две страны. (–Ткачёва Елизавета Владимировна, 1973.)

В этой ситуации, как отмечает исследовательница территории Екатерина Мельникова, «прошлое района оказалось тем фундаментом, на котором строилось взаимодействие практически на всех уровнях местной жизни» [Мельникова 2015: 20]. Однако у этого взаимодействия была и другая сторона, которая не исключала негативной оценки вмешательства новообретенных соседей. Как и многие другие пограничные российские территории, Сортавала 1990-х привлекала иностранцев легкой доступностью нелегальных развлечений.

...финны сюда приезжают. Они это место любят. Как говорил один человек, когда финны начинают выделываться, что русские такие-сякие: «Пейте, пока у нас дешево, скоро у вас и этого не будет!» Они сюда ехали за девочками и за всем. А в то время, в 1990-е — это была жуть, что здесь творилось. Проституция здесь была чуть ли не элитным занятием. Из-за этого у нас первый [город] по СПИДу, из-за того, что он первый на границе стоит. (– Перминова Елена Анатольевна, 1970.)

Раньше ходили легенды, что сюда финны ездят, чтобы снимать местных проституток. И даже гостиница «Ладога», ходят слухи. Опять же, не проверял, у меня просто там знакомый живет. Рассказывал, что там проститутки водятся. Ну, такие, из местных. Это раньше было. Сейчас, говорят, поменьше стало, но финны сюда ездили, чтобы бухать водку, потому что там [В Финляндии. — Прим. ] дорого, и за нашими проститутками. Они же падкие на деньги, а Финляндия более обеспеченная, чем мы. Тем более после 1990-х, в 2000-е не особо еще экономика. Русские [девушки] — красивые, да. Это в том числе. Ну, или они доступные были. Или у гостиницы просто были «ночные бабочки», типа угол или место, вокруг которого они возились. И финны, видимо, знали и ездили туда. Финки страшные — у нас считается среди местных. Мне нравятся, но как-то не получалось. (– Чалых Василий Сергеевич, 1993.)

Наряду с открывшимися возможностями и формирующимся новым европейским мироощущением, период с 1990 до 2010 года все вспоминают также как время крайней стагнации и упадка. В нарративах жителей город приобретает черты карикатурно неблагополучного и преимущественно транзитного пространства, который способен лишь отпугнуть туристов.

Я вам расскажу другой случай. Значит, было совещание директоров-круизников, круизных направлений. Министерство тогда еще было у нас в ту пору — они решили провести это совещание в городе Сортавала. <...> Это еще был у нас, наверное, год 2007-2008-й. Приехали руководители очень известных компаний, таких, как «Водоходъ» и так далее, которые, в общем-то, сегодня работают с Кижами, работают с Валаамом, с Соловками — вся эта прелесть нашего Севера. Все бы ничего, но встает руководитель круизного направления и говорит: «Что бы я сейчас хотел сказать тем людям, которые меня слушают от города Сортавала. Если город продолжит свою работу в таком же русле дальше, мы туристов будем привозить с Валаама, конечно, в Сортавала, но это будет следующим образом. Мы, значит, будем вынуждены людей пересаживать из «Метеоров» в автобусы, закрывать шторы и ехать на Рускеалу. Если ваше местное сообщество не поймет, что город нужно привести в порядок. (– Ткачёва Елизавета Владимировна, 1973.) 

Несмотря на явную тенденцию к преобразованию городского пространства, которую подчеркивают многие рассказчики («Сейчас после 1990-х пытаются эту разруху побороть»⁴), воспоминания о доперестроечном закрытом и неевропейском, но безопасном и уютном прошлом города негативно сказываются на восприятии его «неорганизованного» и «неухоженного» настоящего.

⁴ Евсеева Маргарита Ильинична, 1960.

А потом, есть просто неорганизованность города определенная. Самое банальное, просто самое первое, что бросается в глаза: бросают мусор — но она маленькая, вот эта урна. Поставьте две таких, уберите в субботу. Около выставочного зала работает дворник — всегда вылизано, всегда чисто. Два шага в сторону — и все. (– Берая Лейла Тенгизовна, 1967.)

Я в прошлом году была в Выборге. Вроде они немножко похожи, города, Выборг. Но получилось, что после Выборга у меня такое было ощущение, что Сортавала такой неухоженный город. Вот не хватает вот этого — ухоженности. И туристы тоже это замечают. (– Лущик Татьяна Анатольевна, 1961.)

Таким образом, советское и постсоветское прошлое города имеет дело с двумя концепциями пограничья — важной и едва ли не ключевой особенностью местного самоопределения. В послевоенный период — это концепция, реализованная за счет сведения приграничья к закрытости, то есть к отсутствию контактов и информации о жизни по другую сторону границы, с сопутствующим повышенным контролем и ощущением изолированности и обособленности. Прошлое в этом новом мире неактуально, его история формируется здесь и сейчас. В постсоветский период появляется концепция приграничья как сверхресурсности. Она открывает существенные преимущества и способствует формированию «нарратива об исключительности» [Окунев, Еряшев 2018, Тимофеев 2011], а позже и столичной идентичности (см. выше «региональные столицы» [Окунев, Еряшев 2018]). Во-первых, появляются торговые каналы и легкий доступ к европейским товарам. Во-вторых, легализованные контакты с финской стороной открывают каналы углубления памяти о месте. С их помощью приходит понимание и осознание европейского прошлого города, его истории, которую раньше советские переселенцы могли читать лишь по сохранившимся артефактам — материальному наследию, для которого даже не всегда имелось название. Сегодня приграничье для местных жителей имеет и еще одно значение: открытие границ способствовало появлению таких негативных особенностей, как транзитность, небезопасность и отчасти неблагоустроенность. Однако особенность локального самовосприятия заключается в том, что наличие позитивных атрибутов уникальности делают эти негативные признаки несущественными и не препятствующими формированию особой столичной элитарной идентичности.

Столичность

До второй половины XIX века Сортавала была скромным провинциальным городом, жители которого в силу географического расположения редко контактировали с кем-либо, помимо своих близких соседей [Итконен, Шикалов 2017: 49]. Однако на рубеже столетия ситуация начинает меняться, и в период с 1880 до 1910 года население города вырастет с 890 до 3085 человек (для сравнения: в Выборге в это время было уже более 20 тысяч человек) [Пашков 2017: 57]. Росту населения и в целом периоду экономического и культурного развития в городе способствовало открытие в 1880 году в Сортавале главного на тот момент образовательного центра, а вместе с тем и источника социокультурного развития — Сортавальской учительской семинарии (в здании которой сегодня располагается Сортавальская районная библиотека). Переехавшие из других частей Финляндии педагоги и ученики становились инициаторами передовых для города инноваций: учреждение в 1981 (Скорее всего, данная дата является опечаткой. Вероятно, имелся в виду 1881 год. – Примечание редактора сайта.) году существующей по сегодняшний день газеты «Ладога», открытие городской библиотеки и пр. [Итконен, Шикалов 2017: 50].

Помимо деятельности семинарии, культурный прогресс стимулировало открытие в городе несколькими годами позднее историко-краеведческого музея, лицея и народной школы. Однако одним из самых значимых событий культурного значения были получившие широкую известность песенные всефинляндские фестивали, посвященные эпосу «Калевала» (1896-1935), организованные в парке Ваккосалми в месте, акустическую уникальность которого подчеркивают многие местные жители, — Певческое поле.

Вы увидите это знаменитое Певческое поле. Там не только в прошлом веке, в ХХ, но и в XIX... там устраивались знаменитые песенные праздники. А Финляндия, она вообще знаменита тем, что у них культура хорового пения, именно академического пения. <...> И у них культура академического пения — она испокон веков переходит. <...> Поэтому певческие праздники, они и сейчас в Финляндии проводятся. И на нашем Певческом поле знаменитом все это было. (– Ширманов Артур Эдуардович, 1972).

Кроме того, на рубеже XIX-XX веков развитие происходит и в сфере экономики: в Сортавале возникают представительства сразу нескольких банков⁵: Объединенного банка Северных стран ( ныне в этом здании располагается почтовое отделение), Финского Банка (ныне Банк России)⁶.

⁵Здания банков, спроектированные известным финским архитектором Уно Вернер Ульбергом, — важная городская доминанта. Вместе с другим важным строением — зданием городской администрации — они располагаются на одном пятачке в центральной части города. С ними связана городская легенда: «Где Сбербанк находится — это бывший банк, объединенный банк объединенных наций или что-то такое при Финляндии был. Там находится, получается, сейчас спецслужба наша ФСБ и сам банк находится. Есть легенда о том, что из него идет подземный ход в Госбанк. Да, так что у них подземный ход между собой. Тоннелем соединены. Потому что рядом там, получается, между ними еще находится администрация города — у администрации города тоже есть вход в этот тоннель» (– Бюлер Валерия Евгеньевна, 1988).
⁶ См. современный туристический маршрут «Сортавала — город банков» [Сортавальское городское поселение. Генеральный план].

То есть город, он в этом плане, был город банкиров, город... У нас было очень много банков изначально, такая история, и такой вот культурный в этом плане развитый. Ну, сейчас я уже не помню, но когда нам историю читали, вот почему-то в памяти так осталось, что это вот тут был богатый такой, культурный город. (– Лущик Татьяна Анатольевна, 1961).

Развитию города и внедрению новых веяний способствовал важный инфраструктурный скачок: завершение в 1894 году строительства железной дороги по направлению Выборг — Сортавала — Йоэнсуу. С этого момента семинария перестает быть главным источником притока людей в город. Начинают активно устанавливаться деловые и культурные связи с другими областями Финляндии: из небольшого провинциального города Сортавала превращается в стратегически важный и динамично развивающийся культурный центр сперва Великого Княжества Финляндского в составе Российской империи, а затем, на короткий срок после 1917 года, как территория независимого Финляндского государства. Будучи частью Финляндии, к началу XX века Сортавала становится проводником различных экономических и культурных инноваций для жителей всего Северного Приладожья.

В 1871 году в городе появилось уличное освещение — 20 газовых фонарей. В 1874 году началась электрификация города, и в 1906 году на смену газовым фонарям пришли электрические, получавшие энергию от электростанции в Хелюля, а затем в Питкякоски. В декабре 1885 года в Сортавале появились первые телефоны, а в 1888 году была организована первая телефонная компания, обслуживавшая 38 абонентов в городе и пятерых в его окрестностях. В 1910 году в Сортавале один телефон приходился на 14 жителей. Первый водопровод был проведен в Сортавале в 1890 году, но он снабжал водой только учительскую семинарию, больницу и железнодорожную станцию. Общегородской водопровод был обустроен только в 1914-1926 годах. Источником воды стало озеро Хельмиярви, находившееся в шести километрах от города [Пашков 2017: 57-58].

Несмотря на то что события, произошедшие в городе в первой половине XX века, существенно замедлили его развитие, а время перестройки и вовсе повергло город в состояние упадка («До 2014 года в городе не было даже кинотеатра. Рускеала был заброшенным карьером <...>. К 2014 году мы подошли в тяжелом состоянии в том плане, что кино нет, цирк уехал, клоуны остались»⁷), события недавних лет (среди прочего включение Ростуризмом Сортавалы и Петрозаводска в «Серебряное ожерелье России» как приоритетных городов Карелии) способствовали стремительным улучшениям в жизни города (реставрация зала Кронида Гоголева, музея Северного Приладожья, усадьбы доктора Винтера, межпоселенческой районной библиотеки, проведение в городах Карелии Дней республики, благоустройство центрального сквера, обновление покрытия федеральной трассы А-121 и пр.)

Вместе с благоустройством актуализируется и столичный дискурс. Сегодня идея «столичности» («Сортавала — столица Северного Приладожья», «Сортавала — культурная столица Карелии») распространяется не только по неофициальным каналам, в том числе, транслируется местными жителями, но и активно продвигается на официальном уровне («На собраниях чиновников так иногда говорят, да [«Столица Северного Приладожья». — Прим.] В газетах пишут и везде. Это среди местных распространено, на собраниях, на заседаниях, посвященных развитию нашего города»⁸). Так, в 2015 году городу Сортавала был присвоен переходящий титул «Новогодней столицы России — 2016» («...сюда приезжал главный Дед Мороз, и все празднества проходили тоже в городе. К этому моменту все дома покрасили, отреставрировали многие дома»⁹), в том же году город вошел в число пяти лауреатов I Всероссийского конкурса «Культурная столица малых городов России — 2015», а в 2021 году Сортавалу признали конькобежной столицей Карелии. Среди туроператоров, отчасти создающих внешнюю репутацию города, Сортавала позиционируется как «Столица карельского туризма», «Вторая столица Карелии».

Сегодня финское и советское прошлое органично встраивается в новое региональное столичное самоопределение. Однако «столичность» Сортавалы не равняется «столичности» таких крупных городов, как Екатеринбург, Казань или Нижний Новгород. Она не приравнивается к большим возможностям, материальному благополучию, быстрому темпу жизни, большим расстояниям, высокому уровню благоустройства городской среды и высокой численности населения. Напротив, Сортавала описывается как неспешная, немноголюдная, созерцательная, природная, уютная — она вбирает в себя лучшие качества, свойственные провинции, одновременно претендуя на такие качества, как европейскость, интеллигентность и даже элитарность, богатую историю, высокий спрос на культуру, поток творческой энергии (недостаток культурных впечатлений в самом городе компенсируется их легкодоступностью в культурном спутнике Санкт-Петербурге, до которого на комфортной «Ласточке» можно доехать за 4 часа), высокоразвитую промышленность и другие атрибуты, сближающие ее с качествами, присущими культурным столицам.

Как показывают исследования по другим городам, столичный дискурс часто формируется посредством брендинга: через целенаправленное создание позитивного образа, культивирование социальных мифов [Тимофеев 2011], направленные во внешнюю среду и формирующие в ней репутацию города. К примеру, Старая Ладога легитимизирует использование термина «неофициальная столица России», транслируя по официальным каналам данные археологических и летописных источников, проводя экскурсии и фестивали, продвигающие историческое прошлое города [Басова 2015]. Столичное позиционирование Сортавалы — преимущественно внутренний текст, который, несмотря на попытки внешней репрезентации, не формирует столичную репутацию места. Идея бренда, кажется, вообще неактуальна в городе, который хоть и живет за счет туристов, но самые популярные и потоковые туристические точки притяжения расположены далеко за его пределами: Валаам, Рускеальские водопады («Для большинства путешественников Сортавала — не более чем “ворота” Валаама»¹⁰). Если проследить, какими эпитетами характеризуют город туроператоры на официальных каналах, наряду с уже упомянутыми статусами «Столица Северного Приладожья» и «Культурная столица Карелии», мы увидим определения: «уютный», «пограничный», «карельский», «старинный», «древнейший», «небольшой», «европейский», «красивейший», «уникальный», «исторический», «самый старый город Карелии» и др. Однако существенно другую картину рисуют внешние отзывы путешественников, которые имеют дело не с исторической памятью о месте, формирующей столичный образ у его жителей, а с его провинциальным неблагоустроенным настоящим (отзывы за 2021 год):

Сам город в упадке в плане благоустройства, что в целом неудивительно и является проблемой большинства провинций¹¹

Ставлю пять звезд за невероятно красивую природу! Сам город выглядит убого¹²

Самый печальный город, который мы когда-либо посещали... Неужели нельзя привести его хоть немного в порядок, если везут такое количество туристов?¹³

Интересный городок, но неухоженный¹⁴

...маленький провинциальный городишко с поистине великолепной природой¹⁵

...оставивший несколько грустное впечатление. Красивый и некогда очень аккуратный карело-финский город, которому волею исторических судеб не повезло оказаться на российской земле...¹⁶

Как видно, репутация города в текстах «местного производства» и во «внешних» суждениях существенно отличается. В отличие от других «столичных» городов, репрезентирующих вовне свое столичное самоопределение, в Сортавале оно является результатом внутреннего осмысления собственного прошлого, которое лишь недавно объединило в себе память двух эпох: финской и советской¹⁷. Итого, мы имеем две амбивалентные категории: провинциальность на уровне благоустройства, столичность в самоощущении и потенциале, заложенном исторически.